Без вины виноватая…

Было это в пятидесятых годах. Я тогда работала по направлению учительницей в Глуске. 

Было это в пятидесятых годах. Я тогда работала по направлению учительницей в Глуске. Для меня все здесь было ново: и этот поселок с деревянными тротуарами, и люди, и школа. Специалистов тогда было мало, и мне, учительнице начальных классов, поручили вести пение и рисование. Я немного играла на домре, которую привезла с собой. Ее я купила в Минске за свою стипендию, тогда я участвовала в инструментальном оркестре нашего педагогического училища. Играть то я немного играла, а вот разучить новую мелодию, на голоса разложить умела слабо. И вот подруга мне подсказала: «Попроси Зою. Она закончила музыкальное училище, поет хорошо, на пианино играет, но, видишь, как к ней относятся директор и другие учителя? Жалко Зою, смеются над ней бедной, а она такая хорошая…».
Зоя, а для нас, молодых учителей, она была Зоей Никифоровной, потому что раза в два старше нас. Работала Зоя Никифоровна школьным секретарем. Сидит она, бывало, тихонько в уголке учительской за своим столиком и все то пишет, то печатает на машинке. Очки у нее с очень толстыми линзами. Сама она маленькая, худенькая, одета почти всегда в одном и том же, словом, бедненько. Зимой – в коротеньком плюшевом жакетике, в беретике, летом —  в скромненьком синем платьице или в сарафанчике с белой кофточкой. Говорили, что они с матерью раньше жили где-то в городе, а сюда приехали в войну, что отца ее когда-то реп­рессировали. Зоя Никифоровна о нем ничего не рассказывала, и вообще о прошлом своем ничего не говорила. Вроде, перед войной она работала в Киеве на радио, там пела, но петь ей разрешали только по радио, потому что, мол, внешность у нее совсем не артистическая. Сейчас они жили с матерью в маленькой комнатке общежития какого-то комбината. Матери ее было лет за семьдесят, а Зое Никифоровне – около пятидесяти.
Я стала присматриваться к Зое. В ней чувствовалась какая-то особая интеллигентность, чистота. Но как над ней издевался наш вечно подвыпивший директор! Мне случалось часто бывать в учительской, когда шли уроки. Вот Зоя Никифоровна тихонько пишет. Вдруг заходит директор с таким же подвыпившим учителем истории и начинает:
— Прекратить! Вы кто? Зоя Никифоровна или Зоя Андреевна (хохочут)? Кто был ваш батька? Расскажите-ка нам про него (хохочут). Думаете, отчество сменили, и все на этом? Э, нет!
Зоя Никифоровна молчит, волнуется.
— Ага, боитесь? Сидите тут, как мышь под веником (хохочут). Пишите на себя приказ об увольнении. Пишите! Я сказал! (Кричит).
Зоя Никифоровна начинает печатать, и слезы текут по ее сухонькому лицу. Директор с другом смеются. 
Звонок. В учительскую заходят учителя. Все знают, что тут было, но никто Зою не защищает. Всем не до Зои. Стерпит, это уже в привычке, не первый раз, сама понимает, что прошлое ее темное. Я не заступалась за Зою Никифоровну, хотя очень ее жалела. Я сама боялась директора, и все его боялись. Случалось, он бил детдомовских детей, а их в школе было много. Для них он держал в своем кабинете специальную дубинку и даже предлагал нам, молодым учительницам, брать ее с собой на уроки.
Нелегко мне было вести уроки в той школе, особенно пение, с дисциплиной в школе действительно была проблема. Спасибо Зое Никифоровне, она мне тогда очень помогла. Я приходила вечерами к ней домой и мы выходили в коридорчик, чтобы маме ее не мешать. Мама ее все время читала, а мы ей доставали, где могли, новые книги. Так вот, в том маленьком коридорчике Зоя Никифоровна сразу, с листа, пела по нотам, а я запоминала мелодии первого и второго голоса тех пионерских песенок, которые мы разучивали по программе. Так я стала смелее вести уроки пения, и наш школьный хор уже был на хорошем счету.
Как-то наша школа готовилась к концерту художественной самодеятельности среди работников школ. И вот Зое Никифоровне за­вуч предложила выступить с нами и спеть что-нибудь сольное.
Боже! Как же Зоя готовилась к этому выступлению! Для этого дня она из своих скудных денег выкроила и купила простого ситца на платье. Заранее заказала его портнихе, ходила на примерки, радовалась. Для нее это было необыкновенное событие: она выходила на сцену. Когда она репетировала, отрабатывала свой номер «Зорка Венера», все заслушивались красотой ее голоса.
Подходил день выступления. И вот кто-то сказал директору, что Зоя Никифоровна будет петь соло. Директор тут же вызвал ее к себе в кабинет и  под хохот своих собутыльников заставил ее петь и веселить их. Она запела, но поняла их насмешку над собой и вышла вся в слезах, опустошенная и униженная. Никто ее не уговаривал и не успокаивал, так она и не выступила.
Портниха потом через одну учительницу передала ей концертное платье, в котором мечтала выс­тупить Зоя и так долго выбирала фасон. Платье это на ней так никто никогда и не видел. Но никому и никогда Зоя Никифоровна не высказывала свою обиду и боль за те насмешки, которые она терпела как дочь «врага народа», боясь, что ее могут уволить с работы.
Потом, когда я уехала из Глуска, некоторое время переписывалась с Зоей Никифоровной и даже раза два собрала ей небольшие посылочки. Вот и все мое добро к этой удивительно смиренной и благородной женщине, которая мне так помогала и поддерживала меня.
Вот такими мы можем быть – иногда злой, неразумной и безу­частной толпой. И я, и другие учителя поддержать Зою Никифоровну, заступиться за нее не посчитали нужным, а надо бы по совести…

Добавить комментарий