На берегу реки

Ночная синева постепенно окутывала водную гладь реки, желтеющие пески на том берегу, притихшие леса, так отчетливо созерцаемые днем.

На берегу реки

 

Ночная синева постепенно окутывала водную гладь реки, желтеющие пески на том берегу, притихшие леса, так отчетливо созерцаемые днем. Лицо земли постепенно затягивалось дымкой покоя, меркли звуки, на небе замерцали звезды. Наступившую тишину изредка нарушал всплеск крупной рыбы и мужской неторопливый разговор: «Рыба в это время идет на отдых и до трех часов можно отдохнуть возле костра, клев начнется не раньше этого времени. Вы не против, если позову соседей по рыбалке, сварим обоюдно уху? В их компании такой же старик, как и я, наверное, родом из довоенных?». «Вы же нас соблазнили ночной рыбалкой, мы только за…».
Костер из заготовленных по пути на рыбалку дров разгорался медленно. Тени от человеческих фигур уходили далеко по лугу, метались по берегу реки, где вода уже чернела вороненым блеском. Звезды в ней повисли бесчисленно и ярко. Казалось, что так нужно, чтобы в эту тихую темную ночь возле дремотно шепчущей воды трепетал костер, высвечивая багровым светом нескладные человеческие фигуры. Старики, усевшись рядом возле огня на низких рыбацких стульях, наблюдали за подвешенным на треноге котелком, который пыхтел, как паровоз, готовый вот-вот брызнуть кипящей водой. Познакомившись, беседовали: «Николай Степанович, это Ваш сын и внук готовят рыбу на уху?» —  спросил Петр Васильевич. «Вон тот, который моет рыбу в воде, — это мой внук, а вот этот, который неуклюже целится засыпать приправу в котелок, не снимая его, — наказанный любовью сосед. Я его еле выволок на ночную рыбалку, чтобы снять с него стресс. Для меня она не по годам, я давно уже на нее не ездил». «Я вообще-то тоже на нее редко ездил: не было времени, да и не с кем было, а одному скучно. Вот внук подрос — другое дело, можно и поездить. Он меня давно просил: «Ну, когда, дедушка, поедем на ночную рыбалку?». И не каюсь, что поехал. Вокруг такая красота, а воздух, настоянный на луговых травах, оздоровительно действует на организм. Дышишь им и ощущаешь прилив внутренних сил — совсем не такой, как днем. А что это Вы, Николай Степанович, о соседе своем отозвались с сожалением?». «О, это надо же быть таким лопухом, чтоб двенадцать лет прожить с женщиной, отдавать ей зарплату и чтоб детей записывала на свою фамилию! Для меня это непонятно. Вот я и решил взять его с собой на рыбалку (зовут его Виктором) и обо всем побеседовать без лишних ушей, по-мужски. Может, что и подскажем ему, да и нашим внукам, засидевшимся в «девках», будет уроком. Давайте, пока уха варится, расстелим скатерть-«самобранку» да по чарке за знакомство и успешную рыбалку выпьем…». «Сережа, —  обратился Петр Васильевич к внуку, — принеси сумку с провизией и не забудь забрать шампуры!».
Подложенные в костер сухие поленья заметно оживили его, тени стали более длинные. Молодежь, не торопясь, нанизывала на шампуры приготовленную свинину, а их силуэты, отображенные и убегающие в темноту, такие большие и неуклюжие, наклонялись над костром вместе с человеком, копируя его действия. Ночную тишину нарушил голос Петра Васильевича: «Я как чувствовал, что соберется хорошая компания, положил в машину шашлычные приспособления, а в магазине купил заготовку для шашлыка». «А моя интуиция меня не подвела, что сегодня будет особенная рыбалка, — отозвался Николай Степанович, — захватил из буфета водку, хотя никогда не брал ее на рыбалку». «Дядя Коля, я тоже не с пустыми руками приехал, — Виктор выставил на скатерть коньяк. — Я теперь не обременен семейными узами, мне можно сегодня и расслабиться». «Дюже я тебе, Виктор, расслабляться не дам! А раз выставил, наливай всем по чарке своего коньяка, кажется, шашлык уже готов». 
Когда немного утолили аппетит, Петр Васильевич обратился к Виктору: «Расскажи нам, не стесняйся, про свою неудачную женитьбу, исповедуйся, как в  церкви, и расслабляться сильно не нужно будет. Тебе от этой исповеди станет легче на душе. Мне вкратце рассказал Николай Степанович, хотел бы от тебя услышать, как женщины могут из мужчин вить веревки. Да и молодежи может послужить уроком…». Тени мотали большими длинными головами. «Было это двенадцать лет назад, — начал Виктор. — Влюбился в девушку с белыми волосами, приятную на лицо, худенькую, стройненькую, предложил ей выйти за меня замуж. Она говорит, я не против твоего предложения, но я живу в семейном общежитии, отец мой выпивоха, у нас дома копейка не держится, живем на мамину зарплату, да и ты в общежитии живешь. Работаю кладовщицей, оклад небольшой, экономлю на всем. Когда я сказал о  своей зарплате, по ее лицу пробежала счастливая улыбка: «Мы всей семьей столько не зарабатываем!». А когда сказал, что без вредных привычек, она совсем развеселилась, говорит, давай будем жить не регистрированным браком. Появятся дети, я буду записывать их на свою фамилию и, как мать-одиночка, стану на очередь на квартиру. Получу ее вне очереди, обживемся, тогда и распишемся. Я был на все согласен, очень ее любил. Родились двое детей. Я ночами вставал к ним, пеленал, стирал пеленки — давал возможность ей отдохнуть, хотя сам на работе ходил с красными глазами, во время обеда засыпал мертвым сном… Совсем было выбился из сил. Она получила двухкомнатную квартиру как мать-одиночка. Будучи в декретном, поступила учиться в институт на экономиста. Все деньги, что зарабатывал, отдавал ей, а я ведь вальщик леса, зарабатываю неплохо, не пью, не курю… Что ей еще надо для жизни от мужчины! После положенных трех лет декретных брала еще два года без содержания. А я все вкалывал, всю зарплату до копеечки отдавал ей, а в выходные еще сделал евроремонт в квартире. Последние годы я ей постоянно говорил: «Давай распишемся и запишем детей на мою фамилию. Да и пора мне приписываться в квартире, а то живу, как бомж, хватит уже считаться сожителем». Она обнимает меня, целует, говорит, мол, я ж тебя люблю, так нам выгодней жить, я считаюсь как мать-одиночка, а матерям-одиночкам много льгот. Однажды прихожу с работы, а все мои вещи сложены в сумки и стоят у порога. Она выходит из комнаты с каким-то амбалом и говорит: «Извини, Виктор, я все наши с тобою прожитые годы притворялась, что любила тебя. Я просто устраивала свою жизнь. Однажды я встретила его, поняла, что впервые в жизни полюбила. Он тоже жил с женщиной не по любви, она на десять лет старше его. Сегодня с Михаилом расписалась, я прописала его у себя в квартире. Ты еще молод, найдешь себе жену по своему уровню, а детей мы с ним вырастим — я их рожала, а не ты. Можешь приходить их отведывать». Я так понимаю, что я за свое доверие пострадал, мне сейчас божий свет не мил… Не знаю, смогу ли я завести вторую семью? Чтоб я ни делал, все думаю и думаю, какая у нее подлая душа: столько лет прожить вместе и скрывать от меня такое свое нутро!». 
Виктор замолчал. Тень наклонилась, сгорбилась и расползлась вместе с наклоненной человеческой фигурой. Тишину нарушило его шмыганье носом — он не хотел показывать свою слабость и прятал слезы. «О-хо-хо, — повторила тишина голос Петра Васильевича. — Тут тебе и посоветовать нечего… Кажется, уха готова, — вздохнул он снова. — Наливайте ушицы, хлопцы, да по чарке выпьем, чтоб мужская гордость восторжествовала. Наверное, все мужики — подкаблучники у красивых баб! А ведь мы забыли народную мудрость: «Бери жену носатую, а коня горбатого — никто  никогда не сведет». Мой знакомый тридцать семь лет прожил со второю женой. На работе у них появилась фифа, на морду и на тело хороша, узнала, что у него иномарка, дача, квартира, что детей он растил не своих, ну, и начала заигрывать с ним. Он подумал: вот влюбилась красавица и, притом, незамужняя (правда, сын в тюрьме сидит) — вскружила ему голову. А не подумал, что он — пенсионер, что жизнь прожита. Наверное, давно не гляделся в зеркало, какой он «красавец» с неврастеническим лицом? Глядел бы свою старушку, и смерть бы его дети приглядели — сколько той жизни после таких лет остается, сам только Бог знает! Он с женой разводится, берет себе дачу, автомашину, покупает избу в деревне… И стал жить с молодой женой на двадцать пять лет младше себя. Узнала она, что он в молодости страшно пил, уговорила его замочить их новую жизнь. Возобновилась прежняя привычка, начал пить. А ему ведь шестьдесят семь лет, какой из него мужчина? Мужчина до сорока пяти мужчина, а после шестидесяти становится чертовщина… Уговорила его продать автомашину, дачу, ведь надо сына в тюрьме содержать… Кончились деньги, она дала деру от него. Теперь ни машины, ни дачи, ни жены, одна старая изба, которую нужно зимою топить, ходить в наружный туалет, воду носить из колодца… Опомнился, говорят, ходит к старой жене, просится, чтоб она его забрала к себе. Но дочь сказала: «Ушел, он больше нам не нужен!».
Старик перестал возмущаться, воцарилась тишина — каждый переваривал рассказанное, словно уху. А костер, истратив последнее усилие, стал угасать. Тени стали расплывчатыми, звезды снова заиграли в небе. Ночь невозмутимо и тихо стояла над ними. Все встали и разбрелись: кто в палатку, кто в автомашину — вздремнуть до первой зари. Некоторое время слышались вздохи, потом и они прекратились. Над рекой воцарилась тишина, такая необходимая и нужная для отдыха…

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *