Перекопанная дорога

(Продолжение. Начало в № 5)
Лес, как человек, растет до ста лет, в таком возрасте он считается зрелым, а затем постепенно прибавляет в объеме. Подошли к небольшой поляне, на ней две козочки, вышедшие из леса, удивленно и настороженно смотрели в нашу сторону. Мы, будто не замечая их, продолжали свой путь потихоньку, а сами любовались ими. Они, наверное, поняли, что им нечего бояться нас, и своими тоненькими ножками стали разгребать возле елей снег и что-то щипали, раз за разом поднимая головы, и спокойно жевали. А я подумал: «Неужели рука браконьера не дрогнет, убивая такую красоту природы?».  Дедушка, как будто угадав мои мысли, продолжил: «Раньше они в нашем лесу не водились, по крайней мере, я их не видел, но зато волков было много, даже ночью зимой в моей овчарне овцу задрали». Пройдя еще с километр, дедушка остановился, посмотрел на еле заметную припорошенную снегом слева от нас дорогу, снял шапку, перекрестился и сказал: «Вот за теми соснами в старину стоял панский березовый лес. Подвела меня в молодости крестьянская жадность. Вместо того, чтоб поехать в свой лес, а его было более пятнадцати десятин, поехал в панский. Только нарубил березняка и сложил в сани, откуда ни возьмись – панский объездчик в бричке. Я кожушок на дрова, а сам на него лег, обхватив за поручни сани, чтоб дрова не скинулись, гикнул на лошадь, и понесся вихрем жеребец, он только ждал моей команды. Объездчик потерял мой след. Во дворе еле слез с саней, одервенели руки, рубаха как была мокрой от работы, так стала лубом, волосы пристыли к шапке. После этого шесть месяцев отвалялся в постели. Чем только отец с матерью меня ни натирали, даже в бане редькой с керосином. И в церкви за меня обручились. Думали, что не выживу. Вот видишь, к чему приводит человеческая жадность. Правду говорят: не бери чужого и не бойся никого».
Мы потихоньку преодолевали километры, наслаждаясь красотой природы. Изредка лохматые ели обсыпали нас снегом при малейшем касании. Тишина, только небольшой шорох от ног. Солнце от радости, что тучи освободили небо, выглядывало через сосны, отчего поперек дороги ложились темные тени, рябило в глазах. Перейдя через канавы возле железнодорожных путей и пройдя еще метров двести, дедушка остановился.
— Ну, что, утомился? – спросил я у него.
— Да, есть немного.
На обочине дороги между сосен лежал кусок суковатого бревна, оставленного лесорубами, наверное, из-за множества сучков. Мы присели на него отдохнуть.
Мой взгляд через дорогу зафиксировал глубочайшую впадину, на дне которой росли ели  вперемешку с соснами, по отлогим сторонам рос кустарник, потом — березы и рядом снова сосны, ели. Они там, внизу, казались небольшими, но на самом деле здесь росли могучие колонообразные толстые вековые сосны и такой же высоты ели. Над всем этим царили покой, безлюдие – не качалась ни одна вершина, не слышалось ничьих шагов, лес стоял молча, задумчиво.
— Вот, внучек, куда ты смотришь – это заколдованное место. Каких только чудес на этом месте не было, аж до самой речки Дяговчанки! Жил при моей молодости в этой впадине бурый медведь.
У меня по коже пробежал озноб. В этой лесной гуще с буреломом торчали подушечки, сложенные из бесчисленных множеств снежинок, обращенные в самые фантастические белые фигуры, похожие на зверей и людей.
— Он никого не трогал, — продолжал дедушка. – Сразу его боялись, постепенно к нему привыкли, только поодиночке не ходили и не ездили. Горшечники из деревни Зимонино объезжали это место за десять километров. Он их раз так напугал, что от горшков остались одни черепки. Вышел мишка на дорогу, направился прямо к телеге, а им было невдомек, что он в их телеге учуял запах меда. Лошадь как рванет с места в галоп, зацепилась телега за дерево, а лошадь выскочила из оглоблей и понеслась по дороге. Возницы от страха оцепенели, а он спокойно подошел к телеге, забрал дежку с медом и удалился к себе в чащу. Все знали, что от мишки откупиться можно только медом при перевозке его. Соберется мужиков человек десять, наливают в складчину мед в горлач и самого смелого отправляют пешком впереди обоза, а лошадям завязывают глаза, чтоб не видели косолапого. Вот идет смельчак с горлачом меда, а у самого поджилки трясутся. Как только увидит мишку, быстро ставит на дороге мед и деру к обозу. Мишка заберет дань да в лес. Тогда подводы спокойно с медом проезжают. Хитрый был медведь, спрячется за елку возле дороги и наблюдает за проезжими. Лошади все равно ощущали его присутствие, храпели, раздували ноздри, стригли ушами, переходили в галоп, улавливали своим животным чутьем опасность. Он то появлялся в окрестности, то куда-то уходил. Не было его года по два, а потом снова появлялся. Там, где он обитал, люди боялись в лес ходить. Стали жаловаться властям – нет управы на медведя, то мед отберет, то тушу телка или свиньи. Но не трогал кур, он их страшно не любил, при виде его они начинали кудахтать, а петух на все горло орать. Мишка как рявкнет да в лес, тут уж не зевай, цепляйся за телегу руками, чтоб не упасть, лошадь галопом будет бежать до города, не нужно подгонять.
 Собрал зимой помещик самых знаменитых охотников, посоветовались, решили застрелить мишку во время спячки в берлоге. Перед Рождеством охотники явились к помещику, он посмотрел на них и говорит:
— Что-то я не вижу среди вас старого солдата из Дяговичей, Росеева, более метко, чем он, никто в округе не стреляет.
— Ваше превосходительство, так ему уже за восемьдесят, — ответил егерь.
— Сколько раз я был с ним на охоте, — заметил помещик, — ни одна дичь от его выстрела не уходила.
Послали за Росеевым, привезли его в хоромы панские, в бывший дворец князя Потемкина. Старый солдат стал перед паном навытяжку в своей солдатской шинели с кремневой винтовкой, высокий, стройный, широкоплечий, с густой седоватой бородой. Пан ни с кем за руку не приветствовался, а тут подает ему руку и говорит: «Вижу, Николай, не зря 25 лет в рекрутах был, винтовка сверкает и выправка молодецкая – будешь в центре в засаде стоять, а их, в кожухах, по обе стороны от тебя подальше поставим, чтоб медведь их не учуял».
Усадили собак на сани, привезли в лес, обложили берлогу медведя. Спустили собак. А снег глубокий, они по брюхо в нем тонут, поддерживая друг друга лаем, рвутся к берлоге. В лесу поднялся шум. Недовольный мишка встал возле берлоги на задние лапы, принюхался, а на собак посмотрел как на назойливых мух. Одну рванул так, что та с визгом отскочила, а медведь как рявкнет – остальные притихли. И пошел прямо на Росеева. Старый солдат был хитер, перед охотой смазал свою винтовку сосновой живицей, чтоб не пахла порохом, а шинельку всегда перед зимой в бане прокопчивал ельником – медведь и попер на него, не учуяв опасности. Не доходя метров сто до Росеева, он остановился, принюхался и идет прямо на него, а собаки разрываются лаем. Николай прицелился, раздался выстрел. Порох в старину был дымный. Медведь заревел и пошел на дым, ломая на своем пути молодые сосны, как спички. Росеев не растерялся, быстро засыпал в ствол осьмушку пороха, затрамбовал и только успел загнать пулю, а мишка — в десяти шагах. Ну и силен же был зверь! Охотник спокойно поднял винтовку и выстрелил ему прямо в голову. На этот выстрел прибежали охотники, руки у них тряслись, они видели поединок человека со зверем. Росеев же стоял бледный, как полотно, а от него в двух метрах медведь, уткнувшись мордой в снег, в конвульсивных судорогах когтями рыл  мерзлую землю, пока не истек кровью. При вскрытии туши в панской конюшне оказалось, что первая пуля насквозь пробила сердце, и с такою раной зверь шел на дым, ломая  все на своем пути. А если бы он развернулся и пошел на других охотников? Вторая пуля вошла ниже глаза, пробила череп. Вот какой живучий был зверь. Шкуру от него я видел в прихожей пана. Долго еще люди с опаской ездили по дороге, все им мерещился медведь за каждым деревом.
— Дедушка, деревенский кузнец по фамилии Росеев — не родня охотнику? – спросил я. 
— Это его праправнук. Ведь Николай был в рекрутах двадцать пять лет, вернулся домой в пятьдесят. Получил от государства десять десятин земли, свою винтовку, обмундирование, сколько золота – не знаю. Построил дом, обзавелся хозяйством. Молодая жена нарожала ему пятерых детей. Он всех поднял на ноги и, если бы не эта охота, прожил бы более ста лет. А после нее как слег, так месяца через четыре и умер. Ну, давай подниматься, а то что-то стало знобить, а еще до речки не дошли, а от речки до асфальта – верста.
Солнце опустилось над лесом. Стояла неподвижная, полная таинственности тишина, которую нарушал дятел, выстукивая свою азбуку Морзе. Возле стволов деревьев виднелись метки зверей. Заячьи следы шли близко друг от друга: то на расстоянии более двух метров виднелись от дороги, то снова пересекали дорогу, то виднелись в глубине леса — наверное, косой запутывал след. Дорога постепенно спускалась к пойме речки. Ноги легко разгребали пушистый снег. Нас как будто кто-то легонько толкал в спину, не нужно было делать больших усилий для движения. Дедушка, опираясь на свой костыль, шел со мною рядом. Подошли к речке, ее почему-то называют Дяговской, хотя до деревни более шести километров. Переходя речку по перекинутым бревнам с одного берега на другой, дедушка снял ушанку, зачерпнул рукой чистой, как слеза, воды, смочил бородатое лицо, перекрестился и сказал:
— Спасибо тебе, внучек, что согласился со мной пройти этой дорогой, которую я всю свою жизнь преодолевал пешком или конно. Так захотелось по ней пройти, пока сила есть, полюбоваться красотою природы. Я на ней каждую ухабину, лужайку, каждый куст знаю. Посмотреть на свой бывший лес, может, это последняя встреча с ним.
За речкой нас ожидала автомашина. Шофер догадался, что мы сюда выйдем. Легко преодолевая неглубокий снег, подъехал к самому переходу. Нескошенные травы по обоим берегам стебельками выглядывали из-под снега. Сосны, прижавшись друг к другу, стояли молча, прислушиваясь к своей собственной вековой думе, охраняя небольшую полянку. Среди лесной тишины слышалось журчание никогда не перемерзаемой речки. Чистая вода и ароматизированный воздух, настоенный на ароматах луговых трав с озоном, в летнее время всегда сюда притягивают людей на отдых. Шофер помог дедушке залезть в машину, и мы, легко преодолевая занесенные снегом наметы, приближались к асфальтированному шоссе. Я взглянул в зеркало заднего вида. Дедушка, обернувшись назад, махал прощально рукой дороге и лесу.
                             Иван Вырво.

(Продолжение. Начало в № 5)
Лес, как человек, растет до ста лет, в таком возрасте он считается зрелым, а затем постепенно прибавляет в объеме. Подошли к небольшой поляне, на ней две козочки, вышедшие из леса, удивленно и настороженно смотрели в нашу сторону. Мы, будто не замечая их, продолжали свой путь потихоньку, а сами любовались ими. Они, наверное, поняли, что им нечего бояться нас, и своими тоненькими ножками стали разгребать возле елей снег и что-то щипали, раз за разом поднимая головы, и спокойно жевали. А я подумал: «Неужели рука браконьера не дрогнет, убивая такую красоту природы?».  Дедушка, как будто угадав мои мысли, продолжил: «Раньше они в нашем лесу не водились, по крайней мере, я их не видел, но зато волков было много, даже ночью зимой в моей овчарне овцу задрали». Пройдя еще с километр, дедушка остановился, посмотрел на еле заметную припорошенную снегом слева от нас дорогу, снял шапку, перекрестился и сказал: «Вот за теми соснами в старину стоял панский березовый лес. Подвела меня в молодости крестьянская жадность. Вместо того, чтоб поехать в свой лес, а его было более пятнадцати десятин, поехал в панский. Только нарубил березняка и сложил в сани, откуда ни возьмись – панский объездчик в бричке. Я кожушок на дрова, а сам на него лег, обхватив за поручни сани, чтоб дрова не скинулись, гикнул на лошадь, и понесся вихрем жеребец, он только ждал моей команды. Объездчик потерял мой след. Во дворе еле слез с саней, одервенели руки, рубаха как была мокрой от работы, так стала лубом, волосы пристыли к шапке. После этого шесть месяцев отвалялся в постели. Чем только отец с матерью меня ни натирали, даже в бане редькой с керосином. И в церкви за меня обручились. Думали, что не выживу. Вот видишь, к чему приводит человеческая жадность. Правду говорят: не бери чужого и не бойся никого».
Мы потихоньку преодолевали километры, наслаждаясь красотой природы. Изредка лохматые ели обсыпали нас снегом при малейшем касании. Тишина, только небольшой шорох от ног. Солнце от радости, что тучи освободили небо, выглядывало через сосны, отчего поперек дороги ложились темные тени, рябило в глазах. Перейдя через канавы возле железнодорожных путей и пройдя еще метров двести, дедушка остановился.
— Ну, что, утомился? – спросил я у него.
— Да, есть немного.
На обочине дороги между сосен лежал кусок суковатого бревна, оставленного лесорубами, наверное, из-за множества сучков. Мы присели на него отдохнуть.
Мой взгляд через дорогу зафиксировал глубочайшую впадину, на дне которой росли ели  вперемешку с соснами, по отлогим сторонам рос кустарник, потом — березы и рядом снова сосны, ели. Они там, внизу, казались небольшими, но на самом деле здесь росли могучие колонообразные толстые вековые сосны и такой же высоты ели. Над всем этим царили покой, безлюдие – не качалась ни одна вершина, не слышалось ничьих шагов, лес стоял молча, задумчиво.
— Вот, внучек, куда ты смотришь – это заколдованное место. Каких только чудес на этом месте не было, аж до самой речки Дяговчанки! Жил при моей молодости в этой впадине бурый медведь.
У меня по коже пробежал озноб. В этой лесной гуще с буреломом торчали подушечки, сложенные из бесчисленных множеств снежинок, обращенные в самые фантастические белые фигуры, похожие на зверей и людей.
— Он никого не трогал, — продолжал дедушка. – Сразу его боялись, постепенно к нему привыкли, только поодиночке не ходили и не ездили. Горшечники из деревни Зимонино объезжали это место за десять километров. Он их раз так напугал, что от горшков остались одни черепки. Вышел мишка на дорогу, направился прямо к телеге, а им было невдомек, что он в их телеге учуял запах меда. Лошадь как рванет с места в галоп, зацепилась телега за дерево, а лошадь выскочила из оглоблей и понеслась по дороге. Возницы от страха оцепенели, а он спокойно подошел к телеге, забрал дежку с медом и удалился к себе в чащу. Все знали, что от мишки откупиться можно только медом при перевозке его. Соберется мужиков человек десять, наливают в складчину мед в горлач и самого смелого отправляют пешком впереди обоза, а лошадям завязывают глаза, чтоб не видели косолапого. Вот идет смельчак с горлачом меда, а у самого поджилки трясутся. Как только увидит мишку, быстро ставит на дороге мед и деру к обозу. Мишка заберет дань да в лес. Тогда подводы спокойно с медом проезжают. Хитрый был медведь, спрячется за елку возле дороги и наблюдает за проезжими. Лошади все равно ощущали его присутствие, храпели, раздували ноздри, стригли ушами, переходили в галоп, улавливали своим животным чутьем опасность. Он то появлялся в окрестности, то куда-то уходил. Не было его года по два, а потом снова появлялся. Там, где он обитал, люди боялись в лес ходить. Стали жаловаться властям – нет управы на медведя, то мед отберет, то тушу телка или свиньи. Но не трогал кур, он их страшно не любил, при виде его они начинали кудахтать, а петух на все горло орать. Мишка как рявкнет да в лес, тут уж не зевай, цепляйся за телегу руками, чтоб не упасть, лошадь галопом будет бежать до города, не нужно подгонять.
 Собрал зимой помещик самых знаменитых охотников, посоветовались, решили застрелить мишку во время спячки в берлоге. Перед Рождеством охотники явились к помещику, он посмотрел на них и говорит:
— Что-то я не вижу среди вас старого солдата из Дяговичей, Росеева, более метко, чем он, никто в округе не стреляет.
— Ваше превосходительство, так ему уже за восемьдесят, — ответил егерь.
— Сколько раз я был с ним на охоте, — заметил помещик, — ни одна дичь от его выстрела не уходила.
Послали за Росеевым, привезли его в хоромы панские, в бывший дворец князя Потемкина. Старый солдат стал перед паном навытяжку в своей солдатской шинели с кремневой винтовкой, высокий, стройный, широкоплечий, с густой седоватой бородой. Пан ни с кем за руку не приветствовался, а тут подает ему руку и говорит: «Вижу, Николай, не зря 25 лет в рекрутах был, винтовка сверкает и выправка молодецкая – будешь в центре в засаде стоять, а их, в кожухах, по обе стороны от тебя подальше поставим, чтоб медведь их не учуял».
Усадили собак на сани, привезли в лес, обложили берлогу медведя. Спустили собак. А снег глубокий, они по брюхо в нем тонут, поддерживая друг друга лаем, рвутся к берлоге. В лесу поднялся шум. Недовольный мишка встал возле берлоги на задние лапы, принюхался, а на собак посмотрел как на назойливых мух. Одну рванул так, что та с визгом отскочила, а медведь как рявкнет – остальные притихли. И пошел прямо на Росеева. Старый солдат был хитер, перед охотой смазал свою винтовку сосновой живицей, чтоб не пахла порохом, а шинельку всегда перед зимой в бане прокопчивал ельником – медведь и попер на него, не учуяв опасности. Не доходя метров сто до Росеева, он остановился, принюхался и идет прямо на него, а собаки разрываются лаем. Николай прицелился, раздался выстрел. Порох в старину был дымный. Медведь заревел и пошел на дым, ломая на своем пути молодые сосны, как спички. Росеев не растерялся, быстро засыпал в ствол осьмушку пороха, затрамбовал и только успел загнать пулю, а мишка — в десяти шагах. Ну и силен же был зверь! Охотник спокойно поднял винтовку и выстрелил ему прямо в голову. На этот выстрел прибежали охотники, руки у них тряслись, они видели поединок человека со зверем. Росеев же стоял бледный, как полотно, а от него в двух метрах медведь, уткнувшись мордой в снег, в конвульсивных судорогах когтями рыл  мерзлую землю, пока не истек кровью. При вскрытии туши в панской конюшне оказалось, что первая пуля насквозь пробила сердце, и с такою раной зверь шел на дым, ломая  все на своем пути. А если бы он развернулся и пошел на других охотников? Вторая пуля вошла ниже глаза, пробила череп. Вот какой живучий был зверь. Шкуру от него я видел в прихожей пана. Долго еще люди с опаской ездили по дороге, все им мерещился медведь за каждым деревом.
— Дедушка, деревенский кузнец по фамилии Росеев — не родня охотнику? – спросил я. 
— Это его праправнук. Ведь Николай был в рекрутах двадцать пять лет, вернулся домой в пятьдесят. Получил от государства десять десятин земли, свою винтовку, обмундирование, сколько золота – не знаю. Построил дом, обзавелся хозяйством. Молодая жена нарожала ему пятерых детей. Он всех поднял на ноги и, если бы не эта охота, прожил бы более ста лет. А после нее как слег, так месяца через четыре и умер. Ну, давай подниматься, а то что-то стало знобить, а еще до речки не дошли, а от речки до асфальта – верста.
Солнце опустилось над лесом. Стояла неподвижная, полная таинственности тишина, которую нарушал дятел, выстукивая свою азбуку Морзе. Возле стволов деревьев виднелись метки зверей. Заячьи следы шли близко друг от друга: то на расстоянии более двух метров виднелись от дороги, то снова пересекали дорогу, то виднелись в глубине леса — наверное, косой запутывал след. Дорога постепенно спускалась к пойме речки. Ноги легко разгребали пушистый снег. Нас как будто кто-то легонько толкал в спину, не нужно было делать больших усилий для движения. Дедушка, опираясь на свой костыль, шел со мною рядом. Подошли к речке, ее почему-то называют Дяговской, хотя до деревни более шести километров. Переходя речку по перекинутым бревнам с одного берега на другой, дедушка снял ушанку, зачерпнул рукой чистой, как слеза, воды, смочил бородатое лицо, перекрестился и сказал:
— Спасибо тебе, внучек, что согласился со мной пройти этой дорогой, которую я всю свою жизнь преодолевал пешком или конно. Так захотелось по ней пройти, пока сила есть, полюбоваться красотою природы. Я на ней каждую ухабину, лужайку, каждый куст знаю. Посмотреть на свой бывший лес, может, это последняя встреча с ним.
За речкой нас ожидала автомашина. Шофер догадался, что мы сюда выйдем. Легко преодолевая неглубокий снег, подъехал к самому переходу. Нескошенные травы по обоим берегам стебельками выглядывали из-под снега. Сосны, прижавшись друг к другу, стояли молча, прислушиваясь к своей собственной вековой думе, охраняя небольшую полянку. Среди лесной тишины слышалось журчание никогда не перемерзаемой речки. Чистая вода и ароматизированный воздух, настоенный на ароматах луговых трав с озоном, в летнее время всегда сюда притягивают людей на отдых. Шофер помог дедушке залезть в машину, и мы, легко преодолевая занесенные снегом наметы, приближались к асфальтированному шоссе. Я взглянул в зеркало заднего вида. Дедушка, обернувшись назад, махал прощально рукой дороге и лесу.
                             Иван Вырво.

         (Окончание на 4-й стр.)

Добавить комментарий