Перекопанная дорога

Эта старая, ныне заросшая, без всяких признаков жизни, дорога раньше связывала мою деревню с районным городом, была очень значимой. По ней ездили не только мы, но и россияне, проживающие за Остром в деревнях Зимонино, Явкино, Холмы, Курганово, да и наши соседи из Зарубца, Прохоровки. Всего семь километров было до города, но в тридцатые годы прошлого столетия через нее проложили две железнодорожные нити с двумя охраняемыми переездами, которые в конце того же столетия снесли, а нашу дорогу перекопали, сделали для моей деревни объезд за двадцать пять километров. Разве можно ее сравнить с той прямой дорогой, которая пролегала почти от деревни до города через лесной массив? Ведь идешь по ней, бывало, как по природному парку. Смешанный лес незаметно переходит в сосновый бор с высокими корабельными соснами, а мохнатые ели прикрывают в низине доступ мелколесью к живописным полянам. Возле тропинки, проложенной пешеходами, около дороги, рос обильно урожайный орешник. Набив карманы орехами, идешь тропинкой возле дороги, лузгаешь их — и такая оскомина на зубах, что челюсти сводит от «живых» витаминов. Дышишь воздухом, настоенным на ароматах придорожных трав, смешанным с нежным запахом озона — и никакой утомленности от пути. Как-то по началу зимы приехал отведать дедушку в деревню. Побеседовав, он мне говорит: 
— Слушай, внучек, я завтра хочу побывать в церкви на исповеди. Ты служебную машину отправь, пусть она едет, а мы с тобой пройдемся по лесу, напрямую, по старой дороге. Так мне хочется по ней пройти!
— Дедушка Данила, в твои 92 года пешком, да еще зимой, дойдешь ли?
— Одному как-то боязно, а вдвоем осилим дорогу. Другого такого случая может для меня и не быть.
Он надел ватники, ручной валки валенки, джемпер, телогрейку, взял костыль, чтоб не скользко было, нахлобучил солдатскую шапку-ушанку, подаренную мной, — стал похож на партизана, засунул рукавицы в карман. Я смотрю на него и удивляюсь, с какой легкостью он одевается в свой 48 размер, третий рост! Не кряхтит, не сопит, плотно подперязывает брюки широким ремнем, крестится на угловой иконостас, гладит когда-то пышную бороду, сейчас торчавшую двумя рогами на правую и левую сторону, и тяжело вздыхает. Уже столько лет прошло с сентября 1943 года, а он все переживает за свою бороду, что стала уродливой с той поры, как отступающие немцы заскочили к нему во двор и стали забирать телегу, а он ее не отдавал. Они только выкатят ее на улицу и пойдут за лошадью, а он, впрягшись в оглобли, затянет ее с улицы во двор. Немцы выведут из пуни лошадь, пойдут за телегой — а лошади нет. Тогда один немец освирепел, хотел его застрелить, навел автомат, а в это время второй подскочил к нему, схватил за бороду и так рванул, что почти вся борода осталась в его руке — дед от боли заплакал. Немцы что-то меж собой поговорили, погрозили ему кулаком и побежали со двора — не стали забирать лошадь с телегой. С той поры все надеялся, что борода отрастет, а она так и не отросла по центру — каждый раз при гостях, поглаживая ее, вспоминал про этот случай. Он поклонился избе, еще раз перекрестился, и мы отправились в путь.
Широкая дорога за деревней, еще с екатерининского времени обсаженная березами, называлась большаком — была укатана по первому снегу колесной техникой, вела к мелколесью. Мы шли неспеша, о чем-то незначительном разговаривали, жмурили глаза от ослепительно белого снега. Везде, куда ни глянь, — пустынно, ровно, бело. Снег сверкал и искрился, куда доставал глаз — и по лощине возле речки, и вдали на деревьях. По белизне оврагов мелкой щеткой темнели леса. Укатанная гравийная дорога повернула налево, а мы пошли напрямую по старой дороге — на ней не было ни машинного, ни санного следа. Снег был неглубокий и рассыпчатый. Я протаптывал дорогу дедушке, а он старался идти рядом, останавливался, поднимал лицо с большой седоватой бородой к небу и все удивлялся: «Господи, как лес вырос, кажется, недавно был небольшим. Вот на той делянке, после вырубки, я в молодости вручную садил молодняк, а нынче какой вырос», — и указывал направо от поляны, где мрачно и угрюмо стояли высокие стройные сосны без тропок, без следа человеческого. Они то удалялись от дороги, то вплотную подступали к ней, а  выросшие между ними одинокие ели своими мохнатыми лапами цеплялись за наши плечи. Иван ВЫРВО.
       (Продолжение следует)

Эта старая, ныне заросшая, без всяких признаков жизни, дорога раньше связывала мою деревню с районным городом, была очень значимой. По ней ездили не только мы, но и россияне, проживающие за Остром в деревнях Зимонино, Явкино, Холмы, Курганово, да и наши соседи из Зарубца, Прохоровки. Всего семь километров было до города, но в тридцатые годы прошлого столетия через нее проложили две железнодорожные нити с двумя охраняемыми переездами, которые в конце того же столетия снесли, а нашу дорогу перекопали, сделали для моей деревни объезд за двадцать пять километров. Разве можно ее сравнить с той прямой дорогой, которая пролегала почти от деревни до города через лесной массив? Ведь идешь по ней, бывало, как по природному парку. Смешанный лес незаметно переходит в сосновый бор с высокими корабельными соснами, а мохнатые ели прикрывают в низине доступ мелколесью к живописным полянам. Возле тропинки, проложенной пешеходами, около дороги, рос обильно урожайный орешник. Набив карманы орехами, идешь тропинкой возле дороги, лузгаешь их — и такая оскомина на зубах, что челюсти сводит от «живых» витаминов. Дышишь воздухом, настоенным на ароматах придорожных трав, смешанным с нежным запахом озона — и никакой утомленности от пути. Как-то по началу зимы приехал отведать дедушку в деревню. Побеседовав, он мне говорит: 
— Слушай, внучек, я завтра хочу побывать в церкви на исповеди. Ты служебную машину отправь, пусть она едет, а мы с тобой пройдемся по лесу, напрямую, по старой дороге. Так мне хочется по ней пройти!
— Дедушка Данила, в твои 92 года пешком, да еще зимой, дойдешь ли?
— Одному как-то боязно, а вдвоем осилим дорогу. Другого такого случая может для меня и не быть.
Он надел ватники, ручной валки валенки, джемпер, телогрейку, взял костыль, чтоб не скользко было, нахлобучил солдатскую шапку-ушанку, подаренную мной, — стал похож на партизана, засунул рукавицы в карман. Я смотрю на него и удивляюсь, с какой легкостью он одевается в свой 48 размер, третий рост! Не кряхтит, не сопит, плотно подперязывает брюки широким ремнем, крестится на угловой иконостас, гладит когда-то пышную бороду, сейчас торчавшую двумя рогами на правую и левую сторону, и тяжело вздыхает. Уже столько лет прошло с сентября 1943 года, а он все переживает за свою бороду, что стала уродливой с той поры, как отступающие немцы заскочили к нему во двор и стали забирать телегу, а он ее не отдавал. Они только выкатят ее на улицу и пойдут за лошадью, а он, впрягшись в оглобли, затянет ее с улицы во двор. Немцы выведут из пуни лошадь, пойдут за телегой — а лошади нет. Тогда один немец освирепел, хотел его застрелить, навел автомат, а в это время второй подскочил к нему, схватил за бороду и так рванул, что почти вся борода осталась в его руке — дед от боли заплакал. Немцы что-то меж собой поговорили, погрозили ему кулаком и побежали со двора — не стали забирать лошадь с телегой. С той поры все надеялся, что борода отрастет, а она так и не отросла по центру — каждый раз при гостях, поглаживая ее, вспоминал про этот случай. Он поклонился избе, еще раз перекрестился, и мы отправились в путь.
Широкая дорога за деревней, еще с екатерининского времени обсаженная березами, называлась большаком — была укатана по первому снегу колесной техникой, вела к мелколесью. Мы шли неспеша, о чем-то незначительном разговаривали, жмурили глаза от ослепительно белого снега. Везде, куда ни глянь, — пустынно, ровно, бело. Снег сверкал и искрился, куда доставал глаз — и по лощине возле речки, и вдали на деревьях. По белизне оврагов мелкой щеткой темнели леса. Укатанная гравийная дорога повернула налево, а мы пошли напрямую по старой дороге — на ней не было ни машинного, ни санного следа. Снег был неглубокий и рассыпчатый. Я протаптывал дорогу дедушке, а он старался идти рядом, останавливался, поднимал лицо с большой седоватой бородой к небу и все удивлялся: «Господи, как лес вырос, кажется, недавно был небольшим. Вот на той делянке, после вырубки, я в молодости вручную садил молодняк, а нынче какой вырос», — и указывал направо от поляны, где мрачно и угрюмо стояли высокие стройные сосны без тропок, без следа человеческого. Они то удалялись от дороги, то вплотную подступали к ней, а  выросшие между ними одинокие ели своими мохнатыми лапами цеплялись за наши плечи. Иван ВЫРВО.
       (Продолжение следует)

Добавить комментарий