Все помню…

Районная газета обратилась к читателям с просьбой поддержать реализацию проекта «Помолимся за родителей»… Вечная и основная тема жизни: «Родители-дети» и «Дети-родители», а это не что иное, как семья, подлинная школа воспитания сердечности, душевности и отзывчивости, чувства долга и памяти.

«Сердце родителей – это самый милосердный судья, самый участливый друг, это солнце любви, пламя которого согревает сокровеннейшее средоточие наших стремлений»
К. Маркс
Мы жили дружной и счастливой семьей в Шклове. Отец работал главбухом райпотребсоюза, а мать растила троих детей, подрабатывала шитьем и сезонно работала на квашпункте. Мир и счастье разрушила война. На начало вой­ны старшему брату было 12 лет, мне – 4 и младшему – 2,5 годика. В первые дни войны отец ушел на фронт, а нас отвезли за 25 км в деревню к бабушке. Погибшего на фронте отца я помню только по отдельным действиям, но не лицо. Помню, как он пришел с работы и достал из портфеля бусы, возможно, хотел подарить маме, но они рассыпались по полу. Помню, как брал меня на руки, как бежала с соседской девочкой встречать его с работы. Более всего запомнились протянутые для прощания руки (мы были уже у бабушки), чтобы в последний раз обнять и прижать к своей груди любимую дочурку, когда он уходил на фронт. Ни одной весточки не получили от отца, так как проживали на оккупированной территории. От мамы, родственников и тех, кто знал отца, мы, дети, слышали много, и только хорошего. Закончил в Горках гимназию, служил в авиации, работал в Петрограде, Москве. Был красивым, честным и добрым, не любил вранья и подхалимства. Много хорошего нам поведал дедушка нашей невестки (жены брата), который работал с ним. О его доброте всегда вспоминали племянники. Когда у тети (сестры отца, у которой было трое детей) умер муж, он забрал к себе ее сына. Тот жил у нас в семье, закончил Ленинградское железнодорожное училище и оттуда ушел на фронт. Пересмат­ривая как-то фотографии у двоюродной сестры, где она в берете и зимнем пальто, та говорила, что его купил мне дядя Павел. Как самое бесценное мама сохранила в те страшные годы войны некоторые фотографии отца.
Весь тяжкий груз военного и послевоенного времени лег на хрупкие плечи мамы. В конце декабря 1942 года немцы выгнали нас из дома бабушки и погнали в беженцы. И вот мы уже в Тетерино, Круглом, Толочино. В Толочино в лютый мороз немцы отбирали целыми семьями в Германию. Брат, которому уже было 13 лет, с тремя подростками как-то смог уйти, а мама с малыми детьми и бабушкой не нужна была фашис­там, и нас погнали дальше. Я всю жизнь помню те крошки хлеба, которые мама выбирала и отделяла от опилок немецкого «хлеба». Помню, сидим мы с маленьким братиком в санях, а усталая мама идет рядом. Вдруг она присела рядом. Подбегает эсэсовец (они всегда сопровождали беженцев), достает пистолет и наставляет на маму. Мы закричали. На полозьях сзади стоял немецкий солдат. Как потом рассказывала мама, он побледнел и соскочил на снег. Фашист опустил пистолет и изо всех сил ударил маму в лицо. Та, обливаясь кровью, упала.
Лето. Едем через горящую деревню. Колонна немецких автомашин, танков, солдат идет по дороге. Беженцы бредут вдоль дороги по канаве. Сначала появился один самолет и улетел. Затем прилетает много краснозвездных самолетов и начинают обстреливать и бомбить колонну. Недалеко лес. Не всем удалось до него добежать, мама это сумела. Мама вспоминала, что земля поднималась от бомб, она легла, по обе стороны положила нас с братом и крепко прижала, чтобы если погибнуть, то всем вместе. О том страшном времени можно много писать и говорить.
Закончилась жестокая, кровопролитная война. А как жить дальше, куда ехать? В Шклове маме давали маленькую комнатку, но где работать и чем кормить детей? Поехали к бабушке в деревню. Все помню: как собирали после зимы мерзлый картофель, как мололи, в основном, ячмень на жерновах, как ходили с бабушкой на поле и дергали коробочки, где были какие-­то зернышки, чтобы добавить в хлеб. До сих пор не знаю, что это за растение, бабушка называла «козелец». Те дети, кто жил после войны в деревне без отца, знают, каково это было. С ранних лет мы привыкли трудиться рядом со взрослыми. Тяжела была жизнь мамы, как и других матерей–вдов. Как ждала мама, что вернется отец и мы опять заживем дружной семьей, как до войны. Но не суждено было ей дождаться любимого мужа, а нам — отца. Дождались мы «похоронку». Мама долго и тихо плакала, а потом вышла из дому, чтобы мы не видели ее слез. В колхозе был адский труд: копать, пахать, бороновать на себе, косить, каждый день недо­едая. Норма трудодней на год — 260 или 280. А какие выходные, особенно в посевную, уборочную, сенокос? Наша мама, как и другие, жнет серпом рожь до захода солнца. А мы с братом без обуви по колючей стерне сносили снопы в одно место, чтобы потом сложить в копы. Старший наш уехал в 16 лет в Краматорск в ФЗО, после закончил строи­тельный техникум и работал прорабом. Когда мне было 12 лет, мама уже брала меня с собой помогать жать, норма – 100 снопов. Такие же девочки, как я, ходили поднимать лен. Я связывала по 6 коп (тогда такой был учет). Каж­дая копа – по 60 снопов. Когда начинался сенокос, весь луг был в белых платочках. Ступаешь босыми ногами по лугу, как по колючкам, которые впиваются в подошвы ног. Надо было поворошить покосы где руками, где граблями. Сено собирали в копны, затем в большие, длинные стога. Дети лет по 10-12 утрамбовывали середину (утаптывали), по четырем краям стога стояли женщины-профессионалы (среди них и мама), которые могли держать ровно «угол». Пока стог не завершен, никто не уходил домой, несмот­ря на время. Была не боязнь, нет. Были у людей совесть и ответственность за общее дело. А вдруг ночью пойдет дождь, и что тогда?
Дров не было. Лес разрешали вырезать тем, кто строил дом. На улице мороз. А как одеты и во что обу­ты? В выходной идем с мамой и братиком к реке, по берегам которой растет лоза. Мама рубит ее, а мы относим. Чтобы привезти домой, нужно одолжить санки. Вот так на неделю и заготовим «дров». А как эту лозу разжечь, как истопить печь и приготовить еду? Сколько пролито материнских слез, не видимых детьми?! Чем могли и как могли, всегда помогали маме. Наши мамы-вдовы недосыпали, недоедали, чтобы только спасти нас. А бригадир каждое утро стучал в окно, говоря, на какую работу идти. Там, где были мужчины, туда он не приходил, у тех матерей были дети, а у вдов их не было. Начиналась посевная. Мама и такие же вдовы шли в Шклов в «Заготзерно» за «посевкомом», босыми ногами за 25-30 километров туда, а обратно за спиной еще зерна килограммов восемь-десять. Этот невыносимо изнурительный труд невозможно себе представить. Как можно было выжить, где они брали силы? Думаю, что они выжили только из-за любви и необыкновенной ответственности перед детьми. Мама всегда говорила, что она помогала людям, а люди – ей. Она никогда ни перед кем не преклонялась и не просила ни у кого помощи. Выручало то, что мама была незаурядной портнихой, и все обращались к ней. Девочки из соседних деревень шли в нашу школу-семилетку и несли какую-то ткань на платьице. Платы никогда не спрашивала. Кто приносил миску зерна, кто кусок мыла. В основном, шила за спасибо, так как у людей ничего не было. Ее доброту люди ценили и уважали. Все трудности мама переносила молча, она никогда не сказала, что устала… Я не помню, чтобы она нас за что-то ругала, хоть и было за что, ведь в детстве всякое бывает. Она обогревала нас своим материнским теплом и ласковым словом.
Как бы ни было трудно, шло время, жизнь потихоньку налаживалась. Мы выросли, получили образование, и мама гордилась нами, а мы – ею. Не так часто, но я приезжала к маме и на выходные, и в отпуск. Мои дети не были в пионерских лагерях, все лето проводили у бабушки и всегда с нетерпением ждали лета. Летом я к маме приезжала два-три раза в месяц. А когда собирались у мамы все трое ее детей, тогда ее глаза светились радостью и материнским счастьем. Я не знаю той работы, чтобы не умели делать руки мамы: готовить, шить, ткать, косить, жать, доить, кормить, растить. Еще никто не придумал такой счетной машинки, чтобы подсчитать, сколько пришлось поработать и пережить нашим мамам и нам, детям, вместе с ними. Но выстояли, выжили, и каждый нашел прямую дорогу жизни, выросли настоящими людьми.
Давно нет мамочки со мной, но ее светлый образ всегда храню в своей памяти и сердце. Ее доброта к людям, забота и нежность к нам, детям, верность и любовь к погибшему отцу были для меня добрым примером. Всю жизнь она вспоминала об отце, а однажды сказала: «Я хотела бы, чтобы ваш отец пришел хотя бы на час-полчаса и увидел, каких я вырастила детей». Уважительное отношение к людям, доброта, сопереживание и милосердие не воспитываются временем. Эти черты характера каждый из нас получает на генетическом уровне.
Низкий поклон родителям за их мудрость, лас­ку и тепло, доброту и человеколюбие. Для меня они – олицетворение благородства, чести, совес­ти, долга, выдержки, трудолюбия и милосердия.
«Отец и мать! Все панегирики ничто перед этими священными именами, все высокопарные похвалы – пустота и ничтожность перед чувством сыновней любви и благодарности». Н.Г. Чернышевский.
Отдельное и особое спасибо мамочке, что сохранила нас в жестокое военное лихолетье, в неимоверно трудных жизненных обстоятельствах послевоенного времени вырастила и воспитала нас.
Мы, дети, всегда уважаем, любим и дорожим своими родителями. Когда они с нами, молимся за наших ангелов-хранителей, когда же их нет уже с нами, мы их любим и всегда помним и молимся за наших ангелов-небожителей. К папе еду в Шклов и иду к мемориалу, где в камне высечены его имя, двух братьев мамы и сестры — разведчицы партизанской бригады «Штурмовая», замученной в гестапо и расстрелянной. Стою со слезами на глазах и думаю, как бы сложилась жизнь мамы, нас, детей, и миллионов не дождавшихся с тех кровавых полей мужей, отцов, сыновей и дочерей? Ежегодно, бывает и два раза в год, приезжаю на кладбище к маме. Обойду всех дорогих моему сердцу людей и поговорю с каждым. Не ожидая поминальных дат, когда велит сердце, схожу в храм помянуть и помолиться за их упокоение и светлую память.
Помолимся за родителей еще раз, может, затем наши дети когда-нибудь помолятся за нас.
Пусть в каждой семье невидимая нить любви и памяти «Родители-дети» и «Дети-родители» всегда будет прочной и никогда не рвется.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *