Наша школа

В октябре 1943 года всех детей позвали в школу. Наша школа

Школой стала контора колхоза в д. Вербеж, которая была частично сожжена. Нас посадили на пол, так как ничего не было, и стали спрашивать, что мы знаем, и разделять по классам. Здесь были дети разных возрастов. Многие забыли буквы. Я не забыла, и меня определили в третий класс. Нам сказали принести в школу у кого что есть: скамейки, табуретки, газеты… Книг, тетрадей не было. Нам что-то говорил учитель, мы повторяли, иногда учитель давал книгу и мы по очереди читали. Так прошел третий класс. 
Фронт за 20 километров. Кругом военные, машины. И нам не до учебы. В четвертый класс я пошла уже в своей деревне — Шароевке. В ней сохранилось одно здание на отшибе. Это было очень старое здание, еще дореволюционное. В нем было две комнаты, посредине стояла русская печь. Учила меня старая женщина — Екатерина Николаевна. Книг совсем не было, но были скамейки, и мы на обрывках газет что-то писали. Нам дали по кусочку карандаша — мы его так берегли! Были уроки истории, но у учителя не было книги, поэтому нам год продлили. Когда в других школах окончились занятия, учительница одолжила учебник. Она нам читала про монгольское иго, Александра Невского, Дмитрия Донского… А потом ходили в другую деревню, сдавать экзамен по истории.
Здесь, в школе, мы услышали, что кончилась война — пришла техничка и прямо ворвалась на урок, и сообщила. Мы это поняли по-детски: кто кричал, кто прыгал, кто плакал. Скорее побежали домой рассказать, потому что ни радио, ни телефона и в помине не было. Так началась мирная жизнь. 
В пятый класс надо было идти в другую деревню. Пошли не все дети, мои две верные подружки тоже остались дома — их школа окончилась в четвертом классе. А я пошла. В эту школу ходили дети из пяти деревень. Нам уже дали перо, которое мы привязали к палочке, и получилась ручка. Дали по тетрадке — бумага рыжая, шурпатая, но для нас такая ценность. Учителя были все в военной форме, вернувшиеся с войны. Они то и сами мало чего знали, но так старались нам объяснять! В памяти остались Федор Иванович Евменчиков — совсем молодой парень, Нина Митрофановна, Раиса Андреевна — наш военрук. Она вернулась сама из армии и нас очень старательно учила военному делу. Чернила осенью мы делали из крушины (ольховые кусты с черными ягодами), иногда из лекарства от малярии «хина», которой в то время многие болели, а зимой со свеклы отжимали сок. Носили эти чернила в бутылочках или «гильзочках».
В шестом классе появились учебники, один — на деревню. А так как нас из деревни ходило человек шесть, то один — на всех. У кого были отцы — появились дома. Вот в таком доме, при керосинке, мы и собирались. Один читал, другие рассказывали, что запомнили. Обычно читать поручали мне, потому что я это делала лучше. Дорогой в школу вспоминали, кто что запомнил.
В седьмом классе появились чернильницы и химические карандаши, учебников стало больше и давали их на двух или трех учащихся. В этом классе я впервые познакомилась с литературой. На почту приходила роман-газета. В ней был напечатан роман Фадеева «Молодая гвардия». С каким чувством я ее читала, сколько слез пролила над каждым молодогвардейцем! Повыписывала все имена — для меня они были «божествами». Потом была «Радуга» Василевской, затем «Овод» Войнич — это были первые книги, которые я читала. Они то и формировали меня, как человека, да и других, так как прочитанное все рассказывала другим до мелочей. 
Конечно, знания у тех учеников были слабые. Например, я очень долго не могла отличить твердый и мягкий знак, где пишется «у», да и другие проблемы высветились позже. Но школа для детей того времени был храмом, куда мы шли с такой радостью, что никакие невзгоды жизни не могли эту радость затмить. Многие мои сверстники были вынуждены оставить школу кто в пятом, кто в шестом, я дошла до финиша — окончила семь классов.
…А жизнь еще долго была очень тяжелой. Дом мы кое-как построили: я и мать ездили в лес, рубили и возили. Сруб покрыли соломой, сделали печь, потолок кое-как положили… А вот пола и окон долго не было, были прорезы в стене, которые на зиму заделывали. Из мебели была только печь, где все и спали, и жили, так как кругом холод. Стали искать отца. Первый ответ пришел, что пропал без вести, и нам не дали пенсии, говорили, что он может где-то в Германии. Но скоро пришло другое уведомление, где было сказано, что он погиб в марте 1943 года под  Сталинградом. И мы стали не отверженными. Нам дали на четырех детей пенсию 12 рублей. Сколько это? Стакан соли на базаре стоил 10 рублей, литр керосина — 3, коробок спичек — 2 рубля. Об этом очень горько говорить, но это было. Некоторые коммунисты, которые уезжали в тыл, после возвращения относились к нам очень плохо. Упрекали, что мы тут не голодали, как они в тылу, а служили фашистам и те торговые сделки, которые были заключены при оккупации, не действительны. Например, у нас осенью 1941 года пропала корова, а корова — это кормилица в те годы. В деревне жили престарелые родители одной такой «патриотки». Так как они были первыми, у кого оккупанты должны были забрать корову, старики предложили матери взять ее, а им носить молоко. Так было и сделано. Когда вернулась их дочь, родители уже умерли. Она пришла к нам и на глазах у всех нас, четырех детей, увела корову… Но все эти воспоминания не мешают мне быть всю жизнь оптимистом, любить жизнь, радоваться всему, что хорошего происходит во всем мире, и печалиться неудачам. Вот таким было мое детство и других моих сверстников, которое выпало на военные и послевоенные годы.
Все дальше отходят события той великой войны. Но люди, пережившие ее, не могут ее забыть. Многое в памяти отложилось, и никак те события не уходят, хотя бы и хотелось. Я, девятилетняя девочка военных лет, хочу рассказать какие были «конфеты» у детей того времени, какие были игрушки. Соседский мальчик, которому было 2-3 года, очень плакал, и успокаивался только тогда, когда садился возле оштукатуренной стены, ковырял пальчиком штукатурку и ел, ел и молчал. Потом старшие дети, когда он начинал плакать, отламывали ему кусок сухой глины и давали в руки. Вот так он успокаивался. Моя сестра, которой тоже было 2-3 года, сунула свою ручку в остывшую печь, доставала угли и ела, радовалась, что мы, старшие, не отнимаем. Вот такие у нас, детей войны, были «конфеты».
Были и игрушки. Нас уже освободили, фронт был где-то далеко, раскаты взрывов не слышны, но напоминания о войне были очень частыми. Однажды группа детей собралась на травке и чем-то очень увлеклась. А через несколько минут грянул взрыв. Сосед, по ранению вернувшийся домой, первым сообразил, что произошло. Прибежал к толпе детей — у кого рука рассечена, у кого нога, все в крови, испуганы. Мальчика, который ковырял «игрушку», до  больницы довезти не смогли. Потом нам, детям, стали приказывать ничего и нигде не трогать. Вот такое никак не хочет забываться мне, девочке войны, Куруленко Тане, теперь Живицкой Татьяне Михайловне, пенсионерке.
                                                                                                                                                                       Татьяна Живицкая.

Добавить комментарий